А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
Сочинения > Достоевский > Лекция Князь Сергей Волконский Очерки русской истории и русской литературы
Лекция Князь Сергей Волконский Очерки русской истории и русской литературы - сочинение


Известный нашим читателям кн. С. М. Волконский с большим успехом исполнил в Америке интересную задачу: показать Россию лицом. Это человеческое лицо американцам было мало знакомо — и тем более интересно. Но удачный снимок с него имеет особую приятность и для тех, кому оно — близкое и родное. Поэтому кн. Волконский хорошо сделал, что повторил свои лекции русскою книгой, по авторитетному совету А. Н. Пыпина (см. посвящение ему автора). Конечно, мы не поставим автору в упрек его решение изображать только светлые вершины русской истории и литературы. Помимо всяких чувств это предписывалось ему необходимостью. Чтобы в восьми лекциях воспроизвести всю русскую историю и литературу, нужно было подняться на такую высоту, с которой видно только то, что освещено солнцем вечной идеи. Тут могут быть, конечно, ошибки субъективного зрения; несколько таких ошибок мы заметили и у кн. Волконского — и укажем их далее. Но в общем его план не вызывает возражений; а в каком настроении автор наблюдает и воспроизводит наши национальные вершины, можно видеть из следующих слов первой лекции. «Удовольствие, которое мы испытываем, когда посвящаем других в историю своей родины, не от того проистекает, что мы усиливаем, подчеркиваем национализм или придаем абсолютную ценность тому, что имеет лишь частное значение,— удовольствие наше происходит от того, что от тех событий, которые имеют временное или местное значение, мы отвлекаем вечные элементы нравственной и художественной красоты и, покинув почву наших частных интересов, передаем их в ту общую сокровищницу науки и искусства, где нет собственности ни личной, ни народной». Первая лекция сразу заинтересовывает читателя, показывая, что автор в полной мере обладает двумя условиями для успешного решения своей трудной задачи: талантом изложения и свободнозвучным, истинно человеческим отношением к предмету. Следующие лекции обнаруживают присутствие и третьего условия: достаточного запаса отчетливых и продуманных сведений. Удовольствие, испытанное автором, в значительной степени передается и читателю. Несмотря на общеизвестность сюжетов и необходимую краткость характеристик, книга занимательна с начала до конца. Изящное, а местами и увлекательное изложение, освещенное остроумными сопоставлениями, отдельные мысли и указания, большею частью верные и нередко оригинальные, и главное — неизменное чувство любви к тому, что действительно ценно в нашем прошлом,— все это заставляет признать очерки кн. Волконского замечательною и — что еще важнее — хорошею книгой. Вторая и третья лекции посвящены нашей исторической и литературной старине. Здесь автору пришлось говорить о том, что было совершенно чуждо для американцев, а русским читателям известно с детства, и нужно удивляться, как он умудрился при этом сделать, свое изложение интересным и для тех и для других. Мы думаем, что у большинства американских слушателей осталось ясное представление о «Поучении Владимира Мономаха» и о «Слове о полку Игореве», а у иных, может быть, явилось и серьезное желание ближе познакомиться с этими интересными памятниками. Четвертая лекция посвящена Петру Великому. Взорам человека, который поднялся бы в аэростате над Римом, ярче всего представился бы, конечно, купол Петра; в аэростатическом обзоре русской истории кн. Волконского самая яркая и центральная фигура есть, как и следует, Петр Великий. Справедливо находя в нем высшее проявление деятельного начала русской истории, автор после него почти не занимается событиями политическими, сосредоточивая свое внимание на литературе. После живой и пестрой картины елизаветинского и екатерининского времени (пятая лекция), когда главною целью писателей было показать, что и у нас могут быть все роды литературы, автор с особенною любовью останавливается на золотом веке нашей словесности (шестая лекция); страницы, посвященные Пушкину, принадлежат к самым лучшим во всей книге. Большая часть седьмой лекции занята двумя характеристиками: Лермонтова,— которого кн. Волконский, как и некоторые другие русские писатели, ставит, по нашему мнению, слишком высоко,— и Гоголя. В последней, восьмой лекции выступает один политический факт — освобождение крестьян — и три литературных характера: Тургенев, Достоевский и Лев Толстой. Интересною, живою и оригинальною оценкою этих трех писателей достойно завершается прекрасная книга. Приведем только следующее верное и остроумное сопоставление: «У Тургенева мыслитель скрыт, он заключен в художнике; мысль есть непосредственное следствие, как бы продолжение красоты. У Достоевского они раздельно существуют; мыслитель преобладает, однако он не изгоняет художника, он занимает много места, он громоздок, он затрудняет работу художнику, однако последний проталкивается сквозь нагроможденный материал, пробивает свою дорогу и иногда одною какою-нибудь сценой изумительной душевной правдивости подтверждает целые страницы философии. В Толстом художник и мыслитель также живут вместе, но они — соперники, они никогда не говорят одновременно, они редко подтверждают друг друга, иногда они прямо-таки друг другу противоречат. И тем не менее из двух — прав всегда художник; мыслитель поднимает свой голос с навязчивою настойчивостью, но художник не дает себя перекричать». Пусть читатель сам познакомится со всем хорошим, что есть в книге кн. Волконского, а мы пока укажем на немногие частные недостатки, которые мы в ней заметили. Упомянув вскользь о темной стороне царствования Иоанна IV, автор продолжает: «И со всем тем мы восхищаемся Иоанном Грозным. Ни одним из наших государей не занимались так много художники. Пока наука обсуждала большее или меньшее его достоинство с точки зрения исторической нравственности,— искусство, жадное до всего живописного, овладевает образом этого сказочного деспота, дворец которого представляет сочетание буйных пиршеств в роскошной рамке византийского блеска — и церковных песнопений и обрядов в мрачной обстановке монастырского воздержания. Его тощая фигура в монашеской рясе, его орлиный нос, его маленькие пронзительные глаза, бархатная скуфья, костлявые пальцы, сжимающие знаменитый посох, которым он раскроил череп своему сыну, большой наперсный крест и раскрытая библия на коленях увековечены и переданы потомству в живописи, ваянии, поэзии, драме. Таким образом, тот, кто при жизни внушал лишь трепет и ненависть, вдруг сквозь отдаляющее расстояние веков и преломляющую призму искусства становится предметом восхищения. Есть некоторое возмещение в том обстоятельстве, что человек, так любивший показную сторону жизни, сделался столь плодотворным артистическим сюжетом после своей смерти». Нам кажется, что в этом рассуждении для полной его отчетливости следовало бы подчеркнуть различие между красотою изображения в искусстве и красотою самого изображаемого как явления в действительности или в истории, другими словами, между красотою жизненною и художественною,— без этого различия может потеряться та внутренняя связь эстетики с этикой, которую в других местах, по-видимому, признает и автор. Мы никак не восхищаемся Иоанном Грозным, а можем только восхищаться теми художественными изображениями, для которых он дал повод, но которые вовсе на него не похожи. Нельзя утверждать, что основание красоты этих произведений заключается в исторической действительности Иоанна Грозного и его дел. «Искусство, жадное до всего живописного, овладевает образом этого сказочного деспота» и т. д. Но был ли исторический образ Иоанна IV действительно живописен? Кн. Волконский хочет его напомнить — и говорит о статуе Антокольского и гриме Самойлова. Их Иван Грозный живописен бесспорно, как живописны и разные картины из его царствования; но была ли живописна действительность?