А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
Сочинения > Пушкин > Чувство любви в романах Пушкина
Чувство любви в романах Пушкина - сочинение
В семнадцать-восемнадцать лет юный поэт демонстрирует полную жизненную зрелость во всех сферах мысли и чувства, и к двадцати годам его художественное мышление достигает истинно философской глубины. Вновь начнем с "Евгения Онегина". В развитии одной из линий романа Пушкин вскрывает подоплеку возникновения чувства любви. Оно подспудно созревает в человеке к определенному сроку, и тогда душа начинает томиться в ожидании, а на этой подготовленной почве едва ли не любое семя может дать всходы. Именно так и произошло с Татьяной:

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала... кого-нибудь,

И дождалась... Открылись очи;

Она сказала: это он!

Увы! теперь и дни и ночи,

И жаркий одинокий сон,

Все полно им; все деве милой

Без умолку волшебной силой

Твердит о нем.

К Ленскому автор относится в общем-то со снисходительной иронией. Однако в преддверии роковой дуэли он именно в его уста вкладывает сентенцию о необходимости мудрого приятия всего происходящего в жизни, каким бы оно ни казалось на первый взгляд - принимать его с признательностью и спокойствием:

Все благо: бдения и сна

Приходит час определенный;

Благословен и день забот,

Благословен и тьмы приход!

Главе второй "Евгения Онегина", переносящей в усадебный быт, автор предпосылает в качестве эпиграфа два восклицания: "O rus!.." из Горация (в переводе с латыни означает "О деревня!") и "О Русь!" собственного изобретения. Внешне - вроде бы просто созвучные фразы. Но за этой игрой слов таится важный смысл: Россия - деревня, истинно русское более всего заключено в ее крестьянском укладе. Это тот смысл, который с большой силой прозвучит позже в повести И. Бунина "Деревня" и в так называемой деревенской прозе второй половины XX века.

В романе "Капитанская дочка" (1836), входя в самое тесное соприкосновение с народной жизнью, Пушкин поднимается к подлинному прозрению - в частности о нескончаемых крестьянских мятежах и восстаниях, которые в России неизменно заканчивались поражением. В одном из эпизодов герой романа склоняет Пугачева отдаться на милость царской власти.

- Нет, - отвечал он, - поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать как начал. Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою.

- А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили!

- Слушай, - сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. - Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсе только тридцать три года? - Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой крови, а там что Бог даст! - Какова калмыцкая сказка?

Так, через притчу Пушкин нащупывает глубинную мотивацию народного бунта. На каком-то витке своей судьбы русский человек может пойти не только на риск, но даже на гибель ради пусть даже совсем недолгой "воли вольной", когда заодно можно пустить "красного петуха" и кровь хозяевам жизни.

На завершающем этапе творческой траектории поэт пришел к выверенному, сбалансированному подходу по многим коренным вопросам существования. В том числе по столь волновавшей его всегда проблеме "поэт и толпа" (воспользуемся этим, ходовым тогда выражением). Уже говорилось об имевших место у него крайних позициях: с одной стороны, служение обществу до полного саморастворения, с другой - высокомерно-презрительное отчуждение от "черни". Теперь поэт определяет для себя своего рода "золотую середину". Состоит она, во-первых, в подчеркнутой объективности отношения к окружающему - в трагедии "Борис Годунов" это сформулировано в известных словах летописца Пимена: "Добру и злу внимая равнодушно, //Не ведая ни жалости, ни гнева..." И, во-вторых, эта "золотая середина" состоит в утверждении независимости от модных мнений, от преходящей молвы, от поверхностных суждений современников;

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной:

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

("Поэту", 1830)

Сказанное здесь следует признать оптимальной и в то же время высшей формулой существования творящего духа: твердо и неуклонно идти своим путем, находя удовлетворение в самом себе и в собственных трудах, в трезвой самооценке, а не в реакции окружающих. И отнюдь не случайно стихотворение это написано в форме сонета - его "рафинированная" структура как бы призвана подчеркнуть, что выраженная в нем мысль относится к избранным. Такое окончательно сложившееся суждение о самосознании поэта и его взаимоотношениях с окружением Пушкин подтвердил в одном из самых последних произведений, где отстаивается независимость творца от воздействий извне и определяется бессмысленной трата душевных сил на сведение счетов с нападками и непониманием:

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца;

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

("Я памятник себе воздвиг нерукотворный", 1836)

Пушкина посещали самые глубокие раздумья о перипетиях и метаморфозах существования. К примеру, о необъяснимых превращениях типа "любовь - ненависть", "жизнь - смерть". Подобные размышления находим в эпизоде дуэли из "Евгения Онегина":

Враги! Давно ли друг от друга

Их жажда крови отвела?

Давно ль они часы досуга,

Трапезу, мысли и дела

Делили дружно? Ныне злобно,

Врагам наследственным подобно,

Как в страшном, непонятном сне,

Они друг другу в тишине

Готовят гибель хладнокровно...

Как бы всматриваясь вместе с нами в остывающие черты Ленского, поэт задается неразрешимым вопросом:

Тому назад одно мгновенье

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь -

Теперь, как в доме опустелом,

Всё в нем и тихо, и темно;

Замолкло навсегда оно,

Закрыты ставни, окны мелом

Забелены. Хозяйки нет

А где, Бог весть. Пропал и след.

Временами Пушкин прикасается к особой "музыке души", говорит о чем-то неизъяснимом, пребывая в некоем "четвертом измерении".

Зорю бьют... из рук моих

Ветхий Данте выпадает,

На устах начатый стих

Недочитанный затих -

Дух далече улетает.

("Зорю бьют...", 1829)

Как и какое схвачено мгновенье! В подобных изъявлениях в известном смысле происходят "дематериализация" слова и смысла, их воспарение в эмпиреи импрессивного, то есть зыбкого, расплывчатого, даже бесплотного. И тогда могли возникать строки, предвещающие утонченные поэтические витания Серебряного века:

...И от мира уводила

В очарованную даль.

("Рифма, звучная подруга...", 1828)

Примерно в том же ряду оказывается и "Сказка о золотом петушке" (1834) - последнее произведение Пушкина в этом жанре. При внешней "дурашливости" (царь Дадон с его окружением) многое здесь окутано атмосферой загадочности, полно намеков и таинственной недосказанности (зашифровано в образах Звездочета и Шамаханской царицы).






У нас большая база и мы ее постоянно пополняем, и поэтому если вы не нашли, то пользуйтесь поиском
В нашей базе свыше 15 тысяч сочинений

Сохранить сочинение:


Александр Пушкин

Александр  Пушкин


Сочинение по теме Чувство любви в романах Пушкина, Пушкин


  Мобильная версия