А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я
Сочинения > Сочинения по зарубежной литературе > Система жанров в «Пробах» Рафаэля
Система жанров в «Пробах» Рафаэля - сочинение
Переходность эпохи определила и своеобразность «Проб» Рафаэля как литературного произведения. На восходе XVI ст. уже начинали обрисовываться контуры новой литературы, где в начинающемся столетии будут властвовать художественные системы барокко и классицизма. Система жанров теряла свой безусловный приоритет, жанры теряли универсальность и равенство, все больше подчиняясь «иерархии жанров», а универсальность отображения мира все больше становилась характеристикой другой системы объединения художественных принципов (то, что теперь называется художественным методом). В этом сказалось усиление авторского начала в искусстве, противоположном традиционному, хранителями которой были жанры искусства предыдущих эпох.

При переходе от одной системы жанров к другой, что отвечает новым реалиям, необходим эксперимент. Такой эксперимент (пробу!) поставил Рафаэль, разработав сразу два новых жанра: жанр «пробы» (по-французски «эссе» — этот термин ввел в мировую литературу именно Рафаэль) и жанр «проб», т.е. целостной книги таких эссе.

Каждое эссе, которое составляет раздел в книге Рафаэля, сохраняет установку на универсальность в отображении мира и почти не ограничивается предметом, указанным в заголовке (сам принцип названия разделов — «О дружбе», «О воспитании» и т.п. — ведет свое начало из античности и Средневековья, и название поэмы Лукреция «О природе вещей» или разделов популярного сборника «Римские действия» — «О любви», «О совершенной жизни» и т.п. — подтверждают это). Писатель вслед за своим предшественником П. Ла Раме (Петром Рамусом), замечательным французским философом, убитым в Варфоломеевскую ночь, пользуется не латынью (которой он владел совершенно), а французским языком, всячески избегает научных терминов, лишь бы быть понятым читателями, хотя будто бы пишет для узкого круга. Эссе Рафаэля едва ли не впервые воплотили во всей полноте принцип «жанровой свободы» в противоположность схоластической ученой, философской традиции. Писатель пренебрегает стройностью композиции, на первый взгляд, текст эссе является произвольным монтажом с набором различного материала: исторических фактов (в полнейшем хронологическом беспорядке), общих соображений, субъективных оценок и фактов личного жизненного опыта и т.п.. «И, правду говоря, чем же другим есть моя книга, как не теми же гротесками, как не такими же чудными телами, слепленными из разных частей, как-нибудь, без определенных очертаний, последовательности и мироощущения, кроме сугубо случайных?» — делает замечание писатель в эссе «О дружбе». Но есть здесь своя система — система идей, которую создает Рафаэль. Идеи и примеры, которые их объясняют, представляют зерно каждого эссе, как и зерно всей книги.

Идеям Рафаэля присущи некоторые особенности: они не имеют абсолютного характера, не является априорной истиной и потому не могут существовать бездоказательно. Итак, эти доказательства приобретают особое значение. Это своеобразная вселенная Рафаэля, которую он выстраивает как единство объективного и субъективного начал. Поэтому его личный жизненный опыт ничуть не противоречит примерам из чужой жизни, все они, независимо от исторических отличий, проектируются на одну временную плоскость.

В предисловии Рафаэль называет свою книгу «искренней». Эта особенность не прошла мимо внимания читателей следующих поколений. Очевидно, в определении «искренняя книга» есть глубокий подтекст. Это характеристика, которая больше подходит человеку, а не книге. Или книге, которая воспринимается как живое существо. Если зерном «Проб» является определенная система идей и их доказательств, то их можно рассматривать как своеобразный «скелет», что держит идейную композицию, а примеры, которые их объясняют, — как целостный мир, лишенный дифференциальных параметров, не разбитый на фрагменты. Из этого обзора бросается в глаза характерная для монтенеевского текста особенность: в каждом эссе ощущается модель этого целостного мира, а каждый фрагмент, даже отделенный от других, несет в себе общую информацию о концепции книги.

С одной стороны, Рафаэль почти повсеместно говорит не об отдельных частях, а обо всей книге в целом. Больше того, он сам следит за тем, как составляется его книга, которая становится будто героиней самой себя. Но это не такое единство книги, за которой ни одна из частей не может быть изъята без вреда для понимания общего замысла. Это не жесткая конструкция «Декамерона» Дж. Боккаччо и других аналогичных произведений с законченной композицией, которая напоминает мистическую стройность «Божественной комедии» Данте.

С другой стороны, Рафаэль, выдав «Пробы» в 1580 г переиздав их еще четыре раза — 1582, 1587, 1588 гг. (дата еще одного издания не установлена), в издание 1588 г. внес около шестисот дополнений и впервые включил третью книгу, а потом в так называемый бордоский экземпляр (это был экземпляр издания 1588 г.) он продолжает вносить новые дополнения и исправления (его недостаточно точная публикация принадлежит к 1595 г., а более точная, которая и стала основной для следующих изданий, — до 1912 г.). «Искренняя книга» Рафаэля действительно будто живет своей жизнью, ее слог не выверен и жестко не фиксирован. Очевидно, именно этим объясняется возникновение традиции печатать Рафаэля отрывками. Свобода дополнений таким образом превратилась в свободу изъятий. Иначе говоря, «пробам» как текстовому единству присуща та самая «жанровая свобода», что и «пробе» («эссе») как отдельному произведению.

Книгу Рафаэля можно рассматривать как образец художественно-философской прозы. Со временем, пусть это будут философские повести Вольтера или философский роман XX ст., в этой группе жанров утвердится тот же самый, что и в М., принцип построения произведения: героем такого произведения становится идея, а сюжетом — «испытание» этой идеи. Наследуя монтенеевское эссе «О педантизме», всех людей можно разделить на «специалистов» («педантов»), «дилетантов» и «концептуалистов». Рафаэль — мыслитель, который формулирует и подвергает испытанию свои идеи, несомненно, концептуалист, и в этом его особое значимость для читателей следующих эпох.

Рафаэль с его концепцией человека стал интересен каждому, поскольку решил сложнейшую проблему философии человеческого существования: противоречивую природу человека он нашел и раскрыл в самом себе. Самоанализ, приподнятый в ранг метода философского познания, продемонстрировал в Рафаэле свои особые эвристические возможности в осмыслении сущности человека, такие возможности, которые никакими другими способами не подлежат безусловному перенесению в философскую доктрину. При этом Рафаэлю удалось избегнуть Сциллы и Харибды в проблеме человека. Он не упал в солипсизм, в признании своего «я» за единственно возможную реальность, а между тем французский философ и врач XVII ст. К. Брюне, который исходил с похожих к монтениевских установок, фатальным образом пришел к этой бессмыслице (А. Шопенґауэр имеет мысль, что законченных солипсистов можно найти разве что среди сумасшедших). Но Рафаэль, оправдывая безмерные претензии человека, не присоединяется и к богословской традиции осуждения человека («О никчемная гнусность человеческого положения, о мерзкое положение человеческой никчемности!» — читаем в трактате Иннокентия III «О пренебрежении к человеку, или О никчемности человеческого положения», написанному между 1194 и 1195 г.. Рафаэлю в принципе чужды крайности во всем. Он обнаруживает удивительную для в своего времени веротерпимость.

Религиозный фанатизм неприемлем для Рафаэля как неприемлемы инквизиция, пытка, «охота на ведьм». «Ни одна вражда, — пишет он, — не может приравниваться к христианской. Наша ревностность творит чудо, когда она совпадает с нашей склонностью к ненависти, жестокости, тщеславию, алчности, злословию и гневу... Наша религия создана для искоренения недостатков, а на самом деле она их защищает, кормит и возбуждает» (II, изд. XII). Но и безверие испытает от французского мыслителя такого же осуждение, атеизм для него есть «учения страшное и противоестественное, которое и вдобавок вкладывается в человеческую голову через присущие ему наглость и распущенность...» (II, изд. XII). Хотя можно заметить, что такое энергичное осуждение является не до конца искренним: возложение надежд на веру не помешает нашему скептику рационально размышлять о невозможности чудес в будничной жизни: от повествований очевидцев таких чудес у него «уши вянут» (III, изд. XI). «Я человек с умом грубоватым, — говорит Рафаэль, — со склонностью ко всему материальному и правдоподобному» (там же).

Это звучание идеи ни в одном случае не может быть сведено к беспринципности Рафаэля, хотя неоднократно в течение столетий давало повод к произвольности ее толкования. В зависимости от ориентации комментатора Рафаэль бывал и добрым католиком, и стопроцентным атеистом, и защитником науки, знаний, которые приобретается на практике, и агностиком, который возражает достоверности любого знания. Но любая попытка одностороннего прочтения Рафаэля свидетельствует о лицеприятии комментатора, а не Рафаэля. Когда в «Диалогах мертвых и современных лиц» Б. Фонтенель ставит Сократа в пару Рафаэлю, то уже этим французский скептик упрощается, ведь вся оригинальность этого мыслителя в том, что диалог происходит в нем самом.





У нас большая база и мы ее постоянно пополняем, и поэтому если вы не нашли, то пользуйтесь поиском
В нашей базе свыше 15 тысяч сочинений

Сохранить сочинение:


Сочинения по зарубежной литературе

Сочинения по зарубежной литературе


Сочинение по теме Система жанров в «Пробах» Рафаэля, Сочинения по зарубежной литературе


  Мобильная версия